Цикл "КРЫМСКАЯ ВОЙНА 1853-1856гг."
****************************
Еженедельник «Gartenlaube», Лейпциг.
1856, Heft1–3; 10–12, S. 5–7;
27–28; 41–44; 133–135;
147–149; 160–162
Kriegsbilder aus der Krim.
Aus dem Tagebuche eines französischen
Kavallerie-Kapitains,
mitgetheilt von Julius von Wickede
*************
Записки капитана африканских егерей.
(Выдержки из полевого дневника,
найденного на поле боя).
Подготовлено к публикации
Юлиусом фон Викеде.
ПРОДОЛЖЕНИЕ
ЧАСТЬ 2/3
************
 |
| Зуавы. Около 1910г. Алжир **************** |
В ту же ночь произошёл любопытный случай, который навсегда останется в моей памяти. Более двенадцати лет в моем эскадроне служил невысокий проворный рыжеволосый ирландец с труднопроизносимым именем, поэтому его всегда звали просто Жан-Жан, и так он фигурировал во всех списках личного состава. Этот Жан-Жан был лучшим солдатом в мире, когда дело касалось противостояния врагу, и неоднократно демонстрировал блестящие примеры величайшей личной храбрости, сочетающейся с редкой физической силой и ловкостью, как в крупных, так и в мелких сражениях. В эскадроне до сих пор ходит история о том, как однажды он в конном бою так чисто срезал саблей голову одного кабила /1/, что даже самый опытный палач не смог бы сделать лучше. Жан-Жан к тому же был отличным наездником, так что гнедой жеребец, на котором он ездил, следовал за ним повсюду, как верный пес. Обладая такими выдающимися качествами, он давно бы уже получил звание капрала, если бы не дурная привычка время от времени перепивать бренди и в пьяном виде дебоширить. Таким образом, он не только навсегда лишился права за храбрость получить чин капрала, но и неоднократно подвергался суровым наказаниям, что, впрочем, никогда не помогало, даже несмотря на его неоднократные обещания исправиться.
Когда мой эскадрон в Алжире получил приказ садиться на корабль, Жан-Жан находился в госпитале, тяжело раненый. Дело в том, что он, обрадованный известием о том, что мы выступаем против русских, напился до беспамятства и в таком состоянии, как обычно, отправился в конюшню, чтобы проспаться. Но вместо того, чтобы лечь рядом со своим жеребцом, который его знал и не причинил бы ему вреда, он по ошибке улегся рядом с особенно свирепым конем и в темноте был им сильно покусан и получил ушибы, так что лежал в госпитале весь в бинтах.
Хотя мне было жаль оставлять такого опытного солдата, я, естественно, не хотел брать его с собой в таком состоянии. Жан-Жан подошел ко мне, хромая, с левой рукой все еще в перевязи, носом, полностью закрытым большой гипсовой нашлепкой, и умолял взять его вместе со всеми. Он обещал, прибегая ко всевозможным французским и ирландским проклятиям и заверениям, скорое свое выздоровление, так что я наконец сдался и забрал его на борт транспортного корабля. Там ему становилось с каждым днем все лучше, и когда мы сошли на берег в Варне, его рука и нога зажили настолько, что он мог в полной мере выполнять все свои обязанности. Вот только его нос так и остался широким и приплюснутым от сильного укуса жеребца, что, хотя и очень портило его и без того не особенно привлекательную внешность, в остальном ничуть не ухудшало ему жизнь.
Мы едва успели пробыть несколько часов в нашем биваке под Балаклавой, как ко мне подошел английский гусар и спросил о своем брате, который должен был служить в моем эскадроне. Должно быть, он имел в виду моего Жан-Жана, потому что я никогда не видел двух мужчин, настолько поразительно похожих друг на друга, как этот английский гусар и наш ирландец. То же невысокое, коренастое телосложение, широкое, веснушчатое лицо с огненно-рыжими волосами и непринужденное выражение его маленьких, бледно-голубых глаз. Если бы нос Жан-Жана был цел, я бы легко поверил, что это он сам решил подшутить над нами, замаскировавшись.
В тот самый момент вернулся и Жан-Жан, который отводил своего жеребца к ручью, и два брата-близнеца, не видевшиеся двенадцать лет, очень сердечно, но в то же время крайне комично поприветствовали друг друга. В ту ночь этот английский гусар сидел со своим братом у костра нашего бивака, и пара братьев отпраздновала свою встречу, напившись до беспамятства, так что другим егерям пришлось отнести их к куче соломы, чтобы они могли там спокойно проспаться, лежа рядышком. Учитывая смягчающие обстоятельства, при которых это произошло, я на этот раз избавил Жан-Жана от наказания, которое он иначе непременно получил бы.
Примерно через пять-шесть дней после нашей высадки в Балаклаве мой эскадрон получил приказ провести масштабный разведывательный рейд, во время которого у нас была возможность встретиться с русской кавалерией. До этого мы видели издалека лишь отдельных дозорных. Моя команда была в восторге, так как все горели нетерпением наконец-то испытать себя в схватке с русской кавалерией. Если бы каждому егерю пообещали десять золотых наполеондоров за то, чтобы он отказался от участия в этой экспедиции, я с трудом верю, что хоть один человек из моего эскадрона согласился бы на это.
Наш патруль уже около полутора часов ехал вглубь материка, и, за исключением нескольких казаков, которые всегда быстро отступали при нашем приближении, мы не увидели ни одного врага. Мои егеря были весьма недовольны этим и сыпали бесчисленными ругательствами. Но самым нетерпеливым был Жан-Жан, который выплескивал свой гнев так комично, что мне приходилось неоднократно над ним смеяться.
Наконец, когда я собирался повернуть назад, потому что моя разведка зашла слишком далеко, вдали показалась большая масса русской кавалерии. Это были регулярные войска уланов. Их было примерно столько же, сколько нас, плюс сорок-пятьдесят казаков. Русские, казалось, намеревались встретить нашу атаку в лоб, и таким образом наконец-то возникла долгожданная перспектива сражения. Мы были вне себя от радости, и мне было трудно сдерживать пылкий боевой дух моих людей. Постепенно, медленным аллюром, мы приблизились к русским на расстояние 500-600 шагов, и я приказал трубачу подать сигнал к рыси, а вскоре и к галопу. Боже мой, какой это был прекрасный момент, когда трубы зазвучали громко и волнующе, наши сабли сверкнули, и мои люди разом воскликнули: „Vive l'empereur!“ («Да здравствует император!»)
Русские уланы выглядели так, словно собирались встретить нашу атаку с убранными копьями; но внезапно развернулись и помчались обратно. В тот же момент, я увидел, что внезапно из оврага показалась прятавшаяся там до поры до времени русская конная артиллерия с четырьмя тяжелыми орудиями и бросилась на помощь уланам. Теперь было крайне важно вернуть моих егерей, которые мчались за русскими уланами со всей возможной скоростью, иначе противник идеально достиг бы своей цели — устроить нам засаду. Трубачу пришлось дать тревожный сигнал, что он сделал с большой неохотой, и я отдал приказ к отступлению.
В ходе этой короткой погони моими егерями были захвачены два русских улана, опрокинувшиеся наземь вместе со своими лошадьми. Кроме того, егеря захватили очень хорошего офицерского коня, который бежал без всадника. Одного из этих русских уланов захватил Жан-Жан на своей быстроногой лошади, находившийся как всегда в авангарде атаки. Улан какое-то время защищался от него копьем, что, впрочем, ему мало помогло. Ирландец был очень рад, что стал первым солдатом во всем нашем эскадроне, взявшим русского пленного.
В тот самый момент, когда весёлый ирландец все ещё смеялся и болтал об этом, добродушно передав своему пленнику, на груди которого сверкало несколько медалей, бутылку бренди, чтобы тот мог утешиться парой глотков, на нас обрушился залп картечи из четырёх вражеских пушек. Однако дальность стрельбы была слишком велика, и ядра, упали примерно в 50-60 шагах от нас. Одно из них, должно быть, попало в камень, потому что отскочило от преграды, полетело под углом и так сильно ударило Жан-Жана в грудь, что тот замертво свалился со своей лошади и в одно мгновение испустил дух. Не могу отрицать, что мне было очень жаль потерять моего весёлого ирландца, хоть я часто и сердился на него с полным на то основанием.
Чтобы уйти от русских орудий, за которыми началась перегруппировка казаков и уланов, я медленной рысью отступил со своим эскадроном. Вражеские пушки следовали за нами с той же скоростью и позже произвели еще один залп, который, однако, не причинил нам никакого ущерба. Теперь уланы осмелели и начали приближаться, поэтому я отдал приказ своим развернуться и начать за ними короткую погоню. Затем я приказал фланговому взводу моего эскадрона верхом на самых быстрых лошадях преследовать русских как можно дальше и сам встал во главе взвода, а командование медленно отступавшей остальной частью эскадрона, доверил своему первому лейтенанту.
Этот маневр наконец удался, и мы настигли восьмерых русских уланов, которые держались в седле хуже всех. И прежде чем их товарищи смогли прийти им на помощь, мы после короткого сопротивления взяли их в плен вместе с лошадьми. Остальная часть русской кавалерии снова обратилась против нас, фланкёров /2/, но нам на наших быстрых мавританских конях было очень легко ускользнуть от них и догнать оставшуюся часть эскадрона.
Мы вернулись в свой лагерь, приведя с собой семь захваченных лошадей и двух пленных уланов. Тело павшего Жан-Жана, которое его товарищи везли верхом на лошадях, мы со всеми воинскими почестями похоронили на следующее утро. Он был первым солдатом, которого потерял наш эскадрон в этой кампании.
Когда несколько дней спустя я сообщил офицеру английского гусарского полка, в котором служил брат Жан-Жана, об его смерти, тот сказал мне, что и брат погиб в тот же день в небольшой стычке с русскими дозорами. Не чудом ли было то, что эти два брата-близнеца погибли в один и тот же день в Крыму?! Один пал, будучи африканским егерем, а другой – английским гусаром, сразу после того как они свиделись друг с другом после многих лет разлуки!
Через несколько дней нашей пехоте пришлось участвовать в более крупном сражении с русскими, на котором и я присутствовал добровольцем. Как же мне было приятно увидеть в этот раз несколько рот наших зуавов /3/, и я позавидовал их офицерам, которые вели таких храбрых парней в бой. Ранее я несколько недель жил в биваке с этими же ротами зуавов под Сетифом в Алжире, но не видел их с 1851 года, а сейчас они собирались двинуться прямиком под вражеский огонь. Почти все возрастные солдаты, а среди зуавов их всегда много, мгновенно узнали меня, и поскольку между нами, африканскими егерями, и зуавами всегда существует своего рода соперничество, то, что я приехал стать свидетелем их атаки, очень польстило их самолюбию.
«Voyez, voyez le capitaine des chasseurs d'Afrique» («Смотрите, смотрите, это же капитан африканских егерей!»), – громко кричали зуавы в строю, когда я шел к ним с командиром батальона, моим близким другом, и частое «Soyez le bien revu chez nous mon capitaine!» («Добро пожаловать домой, мой капитан») звучало из уст солдат.
Действительно, трудно было поверить, что эти роты зуавов очень скоро двинутся в опасное сражение, настолько они были оживлены. Смех, громкие разговоры и пение гуляли по их рядам, они отпускали шутки и устраивали всевозможные розыгрыши, так что даже офицеры едва могли сохранять серьёзность. В частности, маленькая обезьянка, которую один из зуавов нёс прикованной к походному ранцу, стала предметом бесконечных шуток для окружающих. Маленький зверек, одетый в ярко украшенную русскую генеральскую форму, расшитую мишурой, должно быть, чувствовал себя очень некомфортно, ведь вражеская тяжёлая артиллерия громко гремела из фортов Севастополя, а пушечные ядра часто свистели над головами солдат, которые встречали их насмешливым смехом. Теперь же, в испуге, обезьянка корчила такие неописуемо комичные рожицы, что даже самый угрюмый ворчун от души смеялся над ней.
Но самым храбрым был, конечно, Бим-Бим, знаменитый маленький бульдог из одной из рот зуавов, который участвовал во многих боях в Алжире и уже успел принять участие в знаменитом сражении на Альме /4/. Собака, как обычно, стояла рядом с сигнальщиком роты и храбро лаяла на свистящие в воздухе ядра.
Она часто смотрела на сигнальщика и его трубу, ожидая сигнала к наступлению, который давно знала. Как только это происходило, Бим-Бим выражал свою радость несколькими высокими прыжками и громким лаем, а затем бесстрашно мчался впереди роты в гущу града пуль. Собака уже дважды была ранена в Алжире, но ее боевой дух ничуть не ослабел.
Многие зуавы коротали время в ожидании боев, распевая песни, и особенно свою любимую:
« L'as tu vue,
L'as tu vue,
La casquette
Du père Bugeaud?»
«Вы видели,
Вы видели
Шапку папаши Бюжо?» /5/
Песня, которую я бесчисленное количество раз слышал в их исполнении в Алжире, теперь звучала громким, мощным хором. Не так громко, но не менее пламенно, несколько солдат также пели «La Parisienne»: /6/
« Par la voix du canon d'alarme,
La France appelle ses enfants,
Allons dit le Soldier aux Arms !»
За Францию, за честь её!
Вперёд, к победе светлой!
«К оружью, парижане!
«Вперед! Марш за свободу!»
Впрочем, эту песню, как и «Марсельезу», больше не принято петь в армии. Что ж, перед ожесточенным боем к таким вещам не так уж и строго относятся!
ПЕРЕВОД С НЕМ.ЯЗЫКА
ТАТЬЯНЫ КОЛИВАЙ
******************
1. Кабил (Кабилы) — это берберский народ, коренное население горного региона Кабилия в горах Атласа на севере Алжира , известные своей культурой, языком (кабильский, относящийся к берберским), исламом (сунниты) и сильными традициями.
2. Фланкёр (от англ. flanker — «фланговый») — многозначный термин; в военном деле — устаревшее обозначение солдата, охраняющего фланги.
3. Зуав (фр. zouave, от Zwāwa — название племенной группировки кабилов) — изначально название военнослужащего частей лёгкой пехоты (зуавов) французских колониальных войск. Внешней особенностью зуавов служили короткие куртки, шаровары и головные уборы восточного типа, например, турецкие фески.
Слово «зуавы» или Зуазуа происходит от наименования арабских племён Алжира«зауа», а это производное от «зауаф», что по-алжирски означает человека, сражающегося в качестве стрелка.
4. Сражение на Альме относится к 8 (20) сентября 1854 года. Это был ключевой бой Крымской войны, в ходе которого союзники (Великобритания, Франция, Турция) разбили русские войска, тем самым открыв путь к Севастополю. Союзники форсировали реку Альму и атаковали русские позиции, вынудив к отступлению русскую армию под командованием князя Меншикова, что стало первым крупным столкновением после высадки союзного десанта в Крыму. Французы отпраздновали победу сооружением моста Альма через Сену в Париже.
Мост Альма (Pont de l'Alma) — это арочный мост через Сену в Париже, названный в честь победы в Альминском сражении Крымской войны и открытый в 1856 году, известный своей статуей Зуава, служащей индикатором уровня воды, и печально известным тоннелем, где погибла принцесса Диана. Мост соединяет квартал Елисейских Полей с левым берегом Сены.
5. «Шапка папаши Бюжо» — это военная песня французской африканской армии, написанная в 1846 году и принятая зуавами в качестве своей.
Бюжо (Bygeaud de la Piccouerie) Тома Робер (1784—1849) — маршал Франции, участник колониального завоевания Алжира.
6. «La Parisienne» (фр. «Парижанка») — революционная песня, которая была создана Казимиром Делавинем (текст) и Даниэлем Обером (музыка).
Во время Французской революции 1830 года «Парижанка» стала аналогом «Марсельезы». После прихода Луи-Филиппа к власти, "Марсельеза" была запрещёна к исполнению. Вместо нее официальным гимном Франции была назначена песня «La Parisienne», пробыв в этом качестве с 1830 по 1848 гг.
КОПИРОВАНИЕ ТЕКСТА БЕЗ СОГЛАСИЯ ПЕРЕВОДЧИКА ЗАПРЕЩЕНО.
Комментариев нет:
Отправить комментарий