Цикл "КРЫМСКАЯ ВОЙНА 1853-1856гг."
****************************
Еженедельник «Gartenlaube», Лейпциг.
1856, Heft1–3; 10–12, S. 5–7;
27–28; 41–44; 133–135;
147–149; 160–162
Kriegsbilder aus der Krim.
Aus dem Tagebuche eines französischen
Kavallerie-Kapitains,
mitgetheilt von Julius von Wickede
*************
Записки капитана африканских егерей.
(Выдержки из полевого дневника,
найденного на поле боя).
Подготовлено к публикации
Юлиусом фон Викеде.
ПРОДОЛЖЕНИЕ И КОНЕЦ
ЧАСТЬ 3/3
************
 |
| Африканские пехотинцы (African Tirailleurs) идут в атаку. Французская марка в 5 сантимов. *************************** |
Грохот пушек из русских фортов гремел уже довольно давно, когда, наконец, зуавы получили долгожданный приказ о наступлении.
„Les Zouaves en avant!“ («Зуавы, вперед!») — крикнул вдалеке адъютант, скачущий на полном скаку, и ликующий крик „Vive l’empereur!“ («Да здравствует император!») раздался со всех сторон, заглушая грохот пушек. Зуавы помчались с головокружительной скоростью, и мне, к сожалению, не разрешили сопровождать этих храбрых солдат, что я с радостью бы сделал, и вскоре послышались их первые залпы, приветствовавшие русские войска, начавшие вылазку. Перестрелка длилась около десяти минут, но затягивать стрельбу было не в характере зуавов, и поэтому роты с громкими боевыми кличами бросились со штыками на врага.
Красочные тюрбаны зуавов смешались с блестящими остроконечными шлемами русских гренадеров; и хотя изредка еще были слышны выстрелы, главным оружием противоборствующих сторон были сверкающие штыки. Затем серая русская линия начала отступать все дальше и дальше, а наши солдаты довольно быстро следовали за ней. Храбрость зуавов, как почти и всегда, принесла победу, и противник был отброшен с существенными потерями.
Вскоре наши роты вернулись. По лицам солдат было ясно, что они только что вышли из серьезной стычки. У кого-то сочилась кровь из небольших ран, другие получили более тяжелые ранения, и товарищи должны были их вести, даже нести, так как семи они не могли идти без посторонней помощи.
Среди последних был совсем юный зуав, едва достигший двадцати лет, настоящий парижанин, которых так много на этой войне. Одна его нога была раздроблена русской пулей. Несмотря на это серьезное ранение, парень, которого несли на стволах винтовок два товарища, ни на мгновение не утратил своего хорошего настроения.
Командиру батальона, который, сочувствуя подошел к нему, чтобы узнать о ране, он со смехом сказал: «Простите меня, милорд командир, что я остаюсь лежать, пока разговариваю с Вами, но эти русские уже позаботились о том, чтобы я никогда в жизни больше не встал на ноги». И так он продолжал шутить и улыбаться, пока его не отнесли в скорую помощь.
Среди раненых был и маленький Бим-Бим, служебный бульдог роты, которому русский штык рассек ухо. Казалось, собака действительно чувствовала, что заслужила некоторую честь в этом бою, настолько спокойно она шла, а позже позволила хозяину перевязать свою рану, не проявляя ни малейшего признака боли. В тот раз наши войска захватили около шестидесяти-семидесяти русских солдат, и поскольку до сих пор я не видел столько русских, сколько видел сейчас, мне было интересно рассмотреть их поближе.
В основном это были мужчины среднего роста, не очень крепкие на вид, с широкими, некрасивыми лицами, почти все они были настолько похожи, что их едва можно было различить. Их униформа состояла из длинного серого пальто до щиколоток, а также неуклюжего кожаного шлема с желтым верхом и русским двуглавым орлом впереди в качестве эмблемы. Все кожаные изделия были очень хорошего качества, но остальное обмундирование и снаряжение были весьма плохи.
Пленные русские, похоже, ничуть не печалились о своей участи, и особенно когда им в значительном количестве подали белый хлеб и бренди, они скривили свои широкие лица в радостные гримасы и хотели целовать подающим руки, что очень забавляло зуавов.
Среди пленных был русский капитан из Генерального штаба, очень красивый, статный молодой человек, который сражался с величайшей храбростью и сдался только тогда, когда его противник, очень умелый зуав, выбил у него своим оружием из рук кортик. Этот русский капитан, явно пребывавший в подавленном настроении, говорил по-французски так же хорошо, как и коренной парижанин, и в целом показал себя человеком высокого образования и утонченности. Мы, офицеры, были к нему исключительно добры, и генерал Боске /1/ немедленно пригласил его на обед в свою казарму. В целом, со всеми пленными мы, офицеры и солдаты, обращались наилучшим образом, и я с трудом верю, что когда-либо имело место какое-либо недостойное поведение по отношению к ним.
Исключение составляют лишь African Tirailleurs («африканские пехотинцы») /2/, которые состоят у нас на службе, и мы не отрицаем их дикую, звериную природу, но они могут быть уверены в строжайшем наказании, если их поймают на совершении каких-либо актов жестокости или зверства по отношению к пленным.
Несколько дней спустя последовало знаменитое кавалерийское сражение англичан против русских под Балаклавой. Боже мой, как сражалась английская кавалерия! Невозможно было найти больших храбрецов, чем эти. Весь боевой порядок был совершенно не продуман, и сотни храбрых кавалеристов были напрасно принесены в жертву, но мужество и сила отдельных людей были невероятны, так блестяще они проявили себя в этом бою.
С того места, где мы, сопровождающие генерала Реглана /3/, наблюдали за сражением, казалось, что небольшой отряд английской кавалерии, мчащийся во весь галоп в гущу огромной, темной массы русской кавалерии, будет полностью поглощен ею. В бинокль я мог очень четко видеть всю сцену, и, безусловно, на каждого англичанина приходилось пять русских, настолько велико было численное превосходство неприятеля. Мы были совершенно уверены, что ни одному человеку из английской бригады не удастся спастись, но, к нашему удивлению, всего через несколько минут они прорвали оборону вражеских полков и разрушили русский строй.
Все наши солдаты встретили этот героический поступок с самым восторженным откликом, и мы, зрители, невольно разразились громкими приветствиями: „Vivent, vivent les braves Anglais“ («Да здравствуют храбрые англичане!») — снова и снова раздавалось из наших рядов. Если бы строгие приказы не удерживали нас на месте, с какой радостью мы скакали бы рядом с англичанами, разделив с ними славу и честь этого дня. Однако храбрая английская кавалерия в этом сражении понесла ужасные потери, и едва ли половина тех, кто сел в седло утром, осталась в живых к вечеру. /4/
Прекрасные, величественные лошади, на которых ехала вся английская кавалерия, были покрыты пеной, их бока кровоточили от шпор всадников, которыми они гнали их под ураганный огонь русской батареи, и на многих виднелись раны, полученные в бою.
Не менее измученными и потрепанными, чем лошади, были и сами всадники. От перьев и гребней шлемов оставалась едва ли жалкая треть, половина эполетов отсутствовала, мундиры пестрели порезами, и многие храбрые сыны старой Англии истекали кровью, что текла из незабинтованных ран. Какие это были раны и как сильно сократились эскадроны! И все же эта сильно потрепанная английская кавалерия в тот момент выглядела невероятно гордой и красивой, а ее вид, должно быть, наполнял каждого настоящего воина самым пылким энтузиазмом.
„Les Zouaves en avant!“ («Зуавы, вперед!») — крикнул вдалеке адъютант, скачущий на полном скаку, и ликующий крик „Vive l’empereur!“ («Да здравствует император!») раздался со всех сторон, заглушая грохот пушек. Зуавы помчались с головокружительной скоростью, и мне, к сожалению, не разрешили сопровождать этих храбрых солдат, что я с радостью бы сделал, и вскоре послышались их первые залпы, приветствовавшие русские войска, начавшие вылазку. Перестрелка длилась около десяти минут, но затягивать стрельбу было не в характере зуавов, и поэтому роты с громкими боевыми кличами бросились со штыками на врага.
Красочные тюрбаны зуавов смешались с блестящими остроконечными шлемами русских гренадеров; и хотя изредка еще были слышны выстрелы, главным оружием противоборствующих сторон были сверкающие штыки. Затем серая русская линия начала отступать все дальше и дальше, а наши солдаты довольно быстро следовали за ней. Храбрость зуавов, как почти и всегда, принесла победу, и противник был отброшен с существенными потерями.
Вскоре наши роты вернулись. По лицам солдат было ясно, что они только что вышли из серьезной стычки. У кого-то сочилась кровь из небольших ран, другие получили более тяжелые ранения, и товарищи должны были их вести, даже нести, так как семи они не могли идти без посторонней помощи.
Среди последних был совсем юный зуав, едва достигший двадцати лет, настоящий парижанин, которых так много на этой войне. Одна его нога была раздроблена русской пулей. Несмотря на это серьезное ранение, парень, которого несли на стволах винтовок два товарища, ни на мгновение не утратил своего хорошего настроения.
Командиру батальона, который, сочувствуя подошел к нему, чтобы узнать о ране, он со смехом сказал: «Простите меня, милорд командир, что я остаюсь лежать, пока разговариваю с Вами, но эти русские уже позаботились о том, чтобы я никогда в жизни больше не встал на ноги». И так он продолжал шутить и улыбаться, пока его не отнесли в скорую помощь.
Среди раненых был и маленький Бим-Бим, служебный бульдог роты, которому русский штык рассек ухо. Казалось, собака действительно чувствовала, что заслужила некоторую честь в этом бою, настолько спокойно она шла, а позже позволила хозяину перевязать свою рану, не проявляя ни малейшего признака боли. В тот раз наши войска захватили около шестидесяти-семидесяти русских солдат, и поскольку до сих пор я не видел столько русских, сколько видел сейчас, мне было интересно рассмотреть их поближе.
В основном это были мужчины среднего роста, не очень крепкие на вид, с широкими, некрасивыми лицами, почти все они были настолько похожи, что их едва можно было различить. Их униформа состояла из длинного серого пальто до щиколоток, а также неуклюжего кожаного шлема с желтым верхом и русским двуглавым орлом впереди в качестве эмблемы. Все кожаные изделия были очень хорошего качества, но остальное обмундирование и снаряжение были весьма плохи.
Пленные русские, похоже, ничуть не печалились о своей участи, и особенно когда им в значительном количестве подали белый хлеб и бренди, они скривили свои широкие лица в радостные гримасы и хотели целовать подающим руки, что очень забавляло зуавов.
Среди пленных был русский капитан из Генерального штаба, очень красивый, статный молодой человек, который сражался с величайшей храбростью и сдался только тогда, когда его противник, очень умелый зуав, выбил у него своим оружием из рук кортик. Этот русский капитан, явно пребывавший в подавленном настроении, говорил по-французски так же хорошо, как и коренной парижанин, и в целом показал себя человеком высокого образования и утонченности. Мы, офицеры, были к нему исключительно добры, и генерал Боске /1/ немедленно пригласил его на обед в свою казарму. В целом, со всеми пленными мы, офицеры и солдаты, обращались наилучшим образом, и я с трудом верю, что когда-либо имело место какое-либо недостойное поведение по отношению к ним.
Исключение составляют лишь African Tirailleurs («африканские пехотинцы») /2/, которые состоят у нас на службе, и мы не отрицаем их дикую, звериную природу, но они могут быть уверены в строжайшем наказании, если их поймают на совершении каких-либо актов жестокости или зверства по отношению к пленным.
Несколько дней спустя последовало знаменитое кавалерийское сражение англичан против русских под Балаклавой. Боже мой, как сражалась английская кавалерия! Невозможно было найти больших храбрецов, чем эти. Весь боевой порядок был совершенно не продуман, и сотни храбрых кавалеристов были напрасно принесены в жертву, но мужество и сила отдельных людей были невероятны, так блестяще они проявили себя в этом бою.
С того места, где мы, сопровождающие генерала Реглана /3/, наблюдали за сражением, казалось, что небольшой отряд английской кавалерии, мчащийся во весь галоп в гущу огромной, темной массы русской кавалерии, будет полностью поглощен ею. В бинокль я мог очень четко видеть всю сцену, и, безусловно, на каждого англичанина приходилось пять русских, настолько велико было численное превосходство неприятеля. Мы были совершенно уверены, что ни одному человеку из английской бригады не удастся спастись, но, к нашему удивлению, всего через несколько минут они прорвали оборону вражеских полков и разрушили русский строй.
Все наши солдаты встретили этот героический поступок с самым восторженным откликом, и мы, зрители, невольно разразились громкими приветствиями: „Vivent, vivent les braves Anglais“ («Да здравствуют храбрые англичане!») — снова и снова раздавалось из наших рядов. Если бы строгие приказы не удерживали нас на месте, с какой радостью мы скакали бы рядом с англичанами, разделив с ними славу и честь этого дня. Однако храбрая английская кавалерия в этом сражении понесла ужасные потери, и едва ли половина тех, кто сел в седло утром, осталась в живых к вечеру. /4/
Прекрасные, величественные лошади, на которых ехала вся английская кавалерия, были покрыты пеной, их бока кровоточили от шпор всадников, которыми они гнали их под ураганный огонь русской батареи, и на многих виднелись раны, полученные в бою.
Не менее измученными и потрепанными, чем лошади, были и сами всадники. От перьев и гребней шлемов оставалась едва ли жалкая треть, половина эполетов отсутствовала, мундиры пестрели порезами, и многие храбрые сыны старой Англии истекали кровью, что текла из незабинтованных ран. Какие это были раны и как сильно сократились эскадроны! И все же эта сильно потрепанная английская кавалерия в тот момент выглядела невероятно гордой и красивой, а ее вид, должно быть, наполнял каждого настоящего воина самым пылким энтузиазмом.
Наши французские солдаты, с той невероятной энергией, с которой они всё воспринимают, не находили предела своему бурному энтузиазму по отношению к английской кавалерии. Крики „Vivent les braves Anglais, vivent nos braves camerades» («Да здравствуют храбрые англичане, да здравствуют наши храбрые товарищи!») не прекращались в тот день. И везде, где мои егеря видели английских всадников, они выражали свою безграничную радость по поводу мужественного поведения этих английских кавалерийских бригад.
Добровольцы из нашего корпуса вызвались отправиться в английский лагерь, чтобы готовить еду, возить дрова — короче говоря, выполнять всевозможные работы, — чтобы англичане чувствовали себя вполне комфортно и смогли полностью восстановиться после дневных боев.
Поздно вечером патруль из моего эскадрона привёл нескольких английских драгунов, у всех них были небольшие ранения. Они очень лихо сбежали из русского плена вместе со своими лошадьми. Драгуны провели ночь в нашем лагере. Мои егеря сделали всё возможное, чтобы угодить этим англичанам, и каждый, конечно же, принёс для почётных гостей лучшую еду и напитки, которые у него были, так что последние едва ль не переели. Однако английский солдат обычно обладает крепким желудком и может потреблять такое количество еды и крепких алкогольных напитков, что просто поразительно. Мы, французы, как правило, гораздо умереннее в еде, чем они.
Однако этим англичанам, привыкшим хорошо питаться, приходится терпеть здесь большие лишения, и хотя они гораздо лучше обеспечены деньгами и обходятся своему правительству, возможно, в пять раз дороже, мы все равно живем несравненно лучше. Какими бы храбрыми ни были эти англичане в бою, они оказываются невероятно неуклюжими и некомпетентными во всех других военных задачах, которые должен выполнять солдат на поле боя, так что между ними и нашими солдатами нет абсолютно никакого сравнения.
Недавно я провел несколько часов на английском аванпосте, где служили драгуны и гренадеры гвардии, -- все высокие, сильные мужчины. У всех солдат был солидный паек из риса, вяленой говядины, специй и рома. Мои егеря были бы вне себя от радости, если бы каждое воскресенье получали в Алжире такое обильное и качественное продовольствие.
Так вот. Эти английские солдаты оказались настолько неумелы в приготовлении еды, что не смогли приготовить ни одного приличного блюда, и просто ели мясо, которое кое-как поджарили, с хлебом. Естественно, англичане постоянно были голодны и поэтому пребывали в плохом настроении.
Вместо того чтобы петь и рассказывать анекдоты, как это постоянно делают наши солдаты на посту, они ворчали и ругались без умолку или пытались утолить голод и скуку, ложась спать. Тем временем весь караульный пост был установлен в самом неудачном месте, хотя гораздо лучшую позицию можно было найти примерно в пятидесяти шагах отсюда.
Два английских офицера, командовавшие постом, также мало понимали в военном деле. Любой капрал в моем эскадроне, несомненно, намного превосходил их в своих знаниях. Оба офицера были знатны и очень молоды. Они отличались величайшей храбростью и, безусловно, обладали многими другими превосходными качествами, но они не были офицерами в том смысле, в каком мы, французы, это понимаем. Их отчаяние по поводу практически несъедобной еды, приготовленной для них слугами, несмотря на набор серебряных столовых приборов, также было весьма комичным.
Курица, купленная за большие деньги, была полностью сожжена, рис уварен до состояния подошвы, а фрикадельки в супе больше напоминали картечь, чем человеческую еду. Для переваривания такой пищи понадобился бы желудок страуса. Хлеб и превосходная мадера, которую к счастью неуклюжие слуги не смогли испортить, составляли основную часть всего обеда.
Поскольку англичане оставались на карауле на следующий день, я решил доставить им удовольствие и отправил трех или четырех опытных егерей помочь нашим друзьям в приготовлении еды.
Ситуация приняла совершенно другой оборот, и англичане получили еду, подобной которой, по их словам, они не ели с тех пор, как покинули Портсмут. Мои егеря сначала тщательно вымочили соленое мясо, а затем сварили из него бульон, который вместе с рисом образовал сытный суп, о котором можно только мечтать. Затем они нарезали мясо на небольшие квадратики и хорошо протушили его с хлебом, специями и ромом, в результате чего получилось поистине восхитительное блюдо.
Для двух английских офицеров они зажарили дикую утку на вертеле, а затем приготовили вкусный десерт из риса, сахара и мадеры. Английские офицеры, весьма обрадованные этим, хотели вручить моим егерям в качестве чаевых золотой наполеондор, но они – что меня очень обрадовало – проявили большую гордость и заявили, что эти деньги следует отправить в госпиталь раненым, поскольку они французские солдаты и в чаевых не нуждаются.
Добровольцы из нашего корпуса вызвались отправиться в английский лагерь, чтобы готовить еду, возить дрова — короче говоря, выполнять всевозможные работы, — чтобы англичане чувствовали себя вполне комфортно и смогли полностью восстановиться после дневных боев.
Поздно вечером патруль из моего эскадрона привёл нескольких английских драгунов, у всех них были небольшие ранения. Они очень лихо сбежали из русского плена вместе со своими лошадьми. Драгуны провели ночь в нашем лагере. Мои егеря сделали всё возможное, чтобы угодить этим англичанам, и каждый, конечно же, принёс для почётных гостей лучшую еду и напитки, которые у него были, так что последние едва ль не переели. Однако английский солдат обычно обладает крепким желудком и может потреблять такое количество еды и крепких алкогольных напитков, что просто поразительно. Мы, французы, как правило, гораздо умереннее в еде, чем они.
Однако этим англичанам, привыкшим хорошо питаться, приходится терпеть здесь большие лишения, и хотя они гораздо лучше обеспечены деньгами и обходятся своему правительству, возможно, в пять раз дороже, мы все равно живем несравненно лучше. Какими бы храбрыми ни были эти англичане в бою, они оказываются невероятно неуклюжими и некомпетентными во всех других военных задачах, которые должен выполнять солдат на поле боя, так что между ними и нашими солдатами нет абсолютно никакого сравнения.
Недавно я провел несколько часов на английском аванпосте, где служили драгуны и гренадеры гвардии, -- все высокие, сильные мужчины. У всех солдат был солидный паек из риса, вяленой говядины, специй и рома. Мои егеря были бы вне себя от радости, если бы каждое воскресенье получали в Алжире такое обильное и качественное продовольствие.
Так вот. Эти английские солдаты оказались настолько неумелы в приготовлении еды, что не смогли приготовить ни одного приличного блюда, и просто ели мясо, которое кое-как поджарили, с хлебом. Естественно, англичане постоянно были голодны и поэтому пребывали в плохом настроении.
Вместо того чтобы петь и рассказывать анекдоты, как это постоянно делают наши солдаты на посту, они ворчали и ругались без умолку или пытались утолить голод и скуку, ложась спать. Тем временем весь караульный пост был установлен в самом неудачном месте, хотя гораздо лучшую позицию можно было найти примерно в пятидесяти шагах отсюда.
Два английских офицера, командовавшие постом, также мало понимали в военном деле. Любой капрал в моем эскадроне, несомненно, намного превосходил их в своих знаниях. Оба офицера были знатны и очень молоды. Они отличались величайшей храбростью и, безусловно, обладали многими другими превосходными качествами, но они не были офицерами в том смысле, в каком мы, французы, это понимаем. Их отчаяние по поводу практически несъедобной еды, приготовленной для них слугами, несмотря на набор серебряных столовых приборов, также было весьма комичным.
Курица, купленная за большие деньги, была полностью сожжена, рис уварен до состояния подошвы, а фрикадельки в супе больше напоминали картечь, чем человеческую еду. Для переваривания такой пищи понадобился бы желудок страуса. Хлеб и превосходная мадера, которую к счастью неуклюжие слуги не смогли испортить, составляли основную часть всего обеда.
Поскольку англичане оставались на карауле на следующий день, я решил доставить им удовольствие и отправил трех или четырех опытных егерей помочь нашим друзьям в приготовлении еды.
Ситуация приняла совершенно другой оборот, и англичане получили еду, подобной которой, по их словам, они не ели с тех пор, как покинули Портсмут. Мои егеря сначала тщательно вымочили соленое мясо, а затем сварили из него бульон, который вместе с рисом образовал сытный суп, о котором можно только мечтать. Затем они нарезали мясо на небольшие квадратики и хорошо протушили его с хлебом, специями и ромом, в результате чего получилось поистине восхитительное блюдо.
Для двух английских офицеров они зажарили дикую утку на вертеле, а затем приготовили вкусный десерт из риса, сахара и мадеры. Английские офицеры, весьма обрадованные этим, хотели вручить моим егерям в качестве чаевых золотой наполеондор, но они – что меня очень обрадовало – проявили большую гордость и заявили, что эти деньги следует отправить в госпиталь раненым, поскольку они французские солдаты и в чаевых не нуждаются.
---------------------------------
На этом записи обрываются…
На этом записи обрываются…
ПЕРЕВОД С НЕМ.ЯЗЫКА
ТАТЬЯНЫ КОЛИВАЙ
******************
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Пьер Франсуа Жозеф Боске (фр. Pierre François Joseph Bosquet; 8 ноября 1810, Мон-де-Марсан — 5 февраля 1861, По) — французский военачальник и государственный деятель, маршал Франции (18 марта 1856), участник Крымской войны.
1. Пьер Франсуа Жозеф Боске (фр. Pierre François Joseph Bosquet; 8 ноября 1810, Мон-де-Марсан — 5 февраля 1861, По) — французский военачальник и государственный деятель, маршал Франции (18 марта 1856), участник Крымской войны.
2. «Африканские пехотинцы» (African Tirailleurs) — это солдаты-мусульмане и немусульмане из французских колоний, в основном из Западной Африки (сенегальские стрелки) и Северной Африки, которые в колониальных войнах 19-20 вв. сражались за Францию.
См. тж. титульную иллюстрацию.
3. Фельдмаршал Фицрой Джеймс Генри Сомерсет, 1-й барон Реглан (Fitzroy James Henry Somerset; 1788 — 1855), был офицером британской армии. Он стал командующим британских войск, отправленных в Крым в 1854 году. Ему было приказано осуществить осаду русского порта Севастополь. Несмотря на успех в битве при Инкермане, плохо скоординированное наступление союзников на Севастополь в июне 1855 г. было полным провалом. Реглан умер позже в том же месяце от дизентерии и «депрессии».
3. Фельдмаршал Фицрой Джеймс Генри Сомерсет, 1-й барон Реглан (Fitzroy James Henry Somerset; 1788 — 1855), был офицером британской армии. Он стал командующим британских войск, отправленных в Крым в 1854 году. Ему было приказано осуществить осаду русского порта Севастополь. Несмотря на успех в битве при Инкермане, плохо скоординированное наступление союзников на Севастополь в июне 1855 г. было полным провалом. Реглан умер позже в том же месяце от дизентерии и «депрессии».
4. Имеется в виду так наз. Атака лёгкой кавалерии, также известна как Атака лёгкой бригады (англ. The Charge of the Light Brigade) — катастрофическая по последствиям для англичан атака британской кавалерии под командованием лорда Кардигана на позиции Русской армии во время Балаклавского сражения 25 октября 1854 года.
Участник сражения, французский генерал Пьер Боске, произнёс по поводу действий британской кавалерии знаменитую фразу: «C’est magnifique, mais ce n’est pas la guerre: c’est de la folie» («Это великолепно, но это не война: это безумие»).
Атака вошла в историю также благодаря стихотворению Альфреда Теннисона «Атака лёгкой бригады».
(См. Википедия "Атака лёгкой бригады")
 |
| Лорд Реглан, Омер-паша и маршал Пелисье под Севастополем в 1855 г. ********************************** КОПИРОВАНИЕ ТЕКСТА БЕЗ СОГЛАСИЯ ПЕРЕВОДЧИКА ЗАПРЕЩЕНО. |
Комментариев нет:
Отправить комментарий