 |
| Памятник волку на Памире. Совр. фото *********************************** |
ГЛАВА 20. ВОЛКИ НА ПАМИРЕ
Тот, кто никогда не бродил неделями по пустыне, чтобы в конце концов, добраться до оазиса, вряд ли представляет себе, что это значит. Оазис для странника в пустыне — то же самое, что тихая гавань для моряка, укрывающегося в ней от бури. И покинуть этот зеленый уголок, чтобы продолжить путь по выжженному солнцем краю песка и барханов — поистине мужественное решение.
Поэтому, пока мы остаемся на некоторое время в оазисе Теббес, ничто не может так легко примирить нас с щедро дарящим свое тепло солнцем, как воспоминания о временах, когда даже слабые его лучи были очень желанны.
Одно из моих воспоминаний переносит меня из Персидской пустыни, в совершенно иную страну, на север. В ноябре 1893 года я отправился из Оренбурга по реке Урал, которая служит границей между Азией и Европой, чтобы затем в шатком тарантасе – обычной повозке на русских проселочных дорогах – пересечь киргизскую степь, раскинувшуюся между Иртышом и Каспийским морем, реками Урал и Сырдарья.
Эта бескрайняя степь гладка, как замерзшее море. Лошади свободно бегут по ней: здесь нет опасности попасть в канаву или разбить колесо о камень. Путь до Ташкента, столицы Туркестана, составляет две тысячи километров. Это примерно как расстояние от Гамбурга до Афин, и, несмотря на снежные бури и двадцатиградусную жару, я благополучно миновал девяносто девять почтовых станций, сменив лошадей девяносто девять раз! Из Ташкента я проехал через Самаркандскую область с её одноимённой столицей и посетил Бухару – область к юго-западу от Самарканда и к северу от Амударьи, эмир которой является вассалом России.
Отсюда я отправился на обширное горное плато Памир. Местные жители называют его «Крышей мира», потому что верят, что Памир вознесся над всей остальной Землей, подобно гигантской крыше. От этого огромного горного массива расходятся высочайшие хребты Азии: Гималаи, Трансгималаи, Каракорум, Гуаньлунь и Тянь-Шань на востоке и Гиндукуш на западе. Если Вы взглянете на карту, то увидите, что большинство крупнейших горных массивов Азии и даже Европы связаны с Памиром, ведь их происхождение можно проследить вплоть до него. Горные хребты Тибета простираются далеко в Китай и на Индийский полуостров. Тянь-Шань – лишь первое звено в цепи разнообразных горных хребтов. Он тянется на север через всю Азию. Продолжение Гиндукуша можно найти в горах Северной Персии, Кавказа, Малой Азии и Балканского полуострова, в Альпах и Пиренеях.
Памир напоминает тело осьминога, во все стороны раскинувшего свои гигантские щупальца. Горные хребты, расходящиеся от него, – это костный каркас, скелет Азии, вокруг которого, словно мышцы, раскинулись нагорья. Реки, речушки и ручьи – это его вены и кровеносные сосуды. Пустыни в его недрах – это больные, ослабевшие части целого организма, а полуострова – его конечности.
В феврале 1894 года я находился в Маргилане /1/, столице Ферганы, житнице Средней Азии, ведь Фергана – чрезвычайно богатая, плодородная долина, окруженная горами. Я снарядил небольшой, но порядочный караван из одиннадцати лошадей и трёх человек, и среди моих спутников впервые оказался Ислам-бай, который впоследствии на долгие годы стал моим верным слугой. Нам не нужно было везти с собой палатки: губернатор края отдал приказ всем киргизам ставить для нас две чёрные войлочные палатки везде, где мы собирались заночевать. У нас были с собой провизия в ящиках, солома и ячмень в мешках, а также железные лопаты, топоры и ломы, поскольку нам предстояло идти по глубокому снегу и гололёду. Мы забыли только об одном: взять с собой собаку. Но по пути одна из них присоединилась к нам сама и вежливо попросила взять ее к нам в компанию. Я с радостью позволил ей это, и вскоре она стала нам близким другом.
Итак мы направились на юг, в горы Памира, следуя по узкой долине, где по замерзшим каменным валунам неслись потоки бурлящей реки. Мы неоднократно пересекали их по узким, шатким деревянным мосткам, которые, если смотреть на них сверху, с высоких склонов долины, казались мелкими спичками. На отрогах гор лежал глубокий снег. Он таял на солнце, но ночью снова замерзал, и наш путь походил на ледяную дорогу, идущую по краю крутого обрыва.
По пути я взял с собой в помощники нескольких киргизов, и один из них вёл первую лошадь, которая везла два больших тюка соломы, между которыми был закреплен мой спальный мешок. Там, где тропа круто спускалась, лошадь поскользнулась, тщетно попыталась снова встать на ноги, и рухнула в пропасть, где и осталась лежать с переломанной спиной. Солома была разбросана по камням, а мой спальный мешок понесся вниз по течению. Это стало для нас настоящим потрясением, и мы все бросились вниз, чтобы спасти то, что могли.
Затем подъём начался снова. Во льду были вырублены ступени, а тропа посыпана песком. Но чем выше мы поднимались, тем хуже становилось. Каждую лошадь вел за поводья один киргиз, а второй – держал её за хвост. Об езде верхом не могло быть и речи: мы практически ползли на четвереньках. Так мы передвигались больше двенадцати часов, пока перед нами на горизонте не открылась долина и не показались мерцающие огоньки киргизских палаток.
День за днём мы поднимались всё выше, и однажды, на перевале, на головокружительной высоте почти в 5.000 метров, я ощутил неприятные симптомы горной болезни: дикую головную боль, тошноту и звон в ушах. Под завывание метели мы начали спускаться в широкую, заснеженную Алайскую долину. Двум киргизам пришлось идти впереди с шестами, прощупывая путь, чтобы лошади не проваливались в снег. Затем мне пришлось нанять четырёх верблюдов, чтобы вести их впереди каравана, протаптывая узкую тропу для лошадей. Небо и земля слились в единую белую картину. Единственными черными пятнами, которые можно было в ней увидеть, были лошади, верблюды и люди.
Но на каждом привале нас ждали удобные войлочные палатки, приготовленные для нашей группы. Однажды, когда мы были совсем рядом с такой палаткой, путь нам преградила глубокая канава, засыпанная трёхметровым снегом. Первая же лошадь провалилась в нее. Чтобы вытащить её оттуда, мы сначала долго освобождали ее от поклажи. Затем хитрые киргизы сняли подготовленную для нас палатку, расстелили её на снегу, захватив и снежный наст впадины, после чего провели лошадей по одной по такому импровизированному мостику.
Да, это путешествие было полной противоположностью нашему походу через Персидскую пустыню. Здесь это было постоянное блуждание по снегу и обледенелым склонам. Однажды, когда я послал всадника вперёд разведать маршрут, впереди из-под снега виднелись только голова лошади и седока. В другой раз нашей обычной киргизской палатки на указанном месте ночлега не оказалось, и мы ночевали в снегу у костра при температуре -34°C!
Киргизы, которые должны были поставить нам ту палатку, были задержаны лавиной, накрывшей собой сорок овец. Шестеро из киргизов всё же продолжили путь, но двое застряли в снегу, а остальные четверо добрались до нас в крайне плачевном состоянии: один обморозил ногу, а второго поразила снежная слепота и он ничего не видел. Киргизы защищают глаза, подсовывая длинные конские волосы под козырек шапки, чтобы они свисали на лицо, или рисуют вокруг глаз углём чёрное кольцо, зачерняя носы.
***********
Эти горы кишат волками, и мы тоже столкнулись с многочисленными следами этих кровожадных хищников. Голод делает их невероятно смелыми, и особый вред они наносят отарам овец киргизов. Недавно один волк задушил сто восемьдесят овец просто ради удовольствия убивать!
В этих краях стая волков недавно напала на странствующего киргиза. Через два дня поисков от него не нашли ничего, кроме черепа и фрагментов скелета. Двое моих проводников прошлой зимой столкнулись с двенадцатью волками; но, будучи вооруженными, убили пару из них, которых тут же съели их товарищи.
Представьте себе ужасающее положение безоружного киргиза, застигнутого врасплох стаей волков! Они учуяли запах человека и преследуют его. Их глаза горят злобой и жаждой крови; они щерят верхнюю губу, скалят клыки, с языков капает слюна. Путник слышит за спиной их крадущиеся шаги и видит в сумерках на фоне белого снега серые силуэты. Холод пробирает его до костей, и, молясь Аллаху, он бросается вперед, сквозь сугробы, надеясь благополучно добраться до ближайшего кишлака.
Время от времени волки останавливаются и издают долгий, жуткий вой. Но всего через несколько минут они снова настигают свою добычу, становясь ещё смелее. Человек бежит, спасая свою жизнь. Но хищники знают, что он не сможет долго выдержать такое напряжение. Вот один из первых в стае хватает преследуемого за край шерстяного тулупа, но отпускает, когда беглец бросает в зверя шапку. Стая набрасывается на неё и разрывает в клочья. Эта закуска только разжигает их аппетит. Бедняга, шатаясь, идёт вперёд, с трудом переставляя ноги, едва не задыхаясь от нехватки воздуха. Значит, настал их час, и они бросаются на него со всех сторон. Человек кричит, размахивает руками, выхватывает кинжал и без разбора наносит во все стороны удары. Но огромный волк прыгает ему на спину и валит на землю. В темноте путник видит над собой только как сверкают волчьи глаза и зубы, и он колет их кинжалом.
Но волки знают, что скоро человек будет слишком слаб, чтобы сопротивляться. Двое хищников рвут его сапоги, чтобы добраться до ног. Киргиз старается выпрямиться, чтобы отмахнуться от них кинжалом, и в этот момент волк так сильно кусает его в шею, что на белый снег во все стороны брызжет кровь. Если волк попробовал крови, это ужасно. Стая как по сигналу нападает на жертву сзади, и человек падает на спину. Теперь его движения медленнее. Волки хрипло рычат, воют, их морды в белой пене. У несчастного темнеет в глазах, он теряет сознание, кинжал выпадает из руки – и тотчас самый крупный из волков еще раз вцепляется зубами в горло своей жертвы! Но в тот момент, когда вожак собирается окончательно сжать челюсти, он внезапно замирает и издает короткий вой, который на волчьем языке означает проклятие, ибо у подножия ближайшего холма появились два всадника, выехавших навстречу пропавшему товарищу. Во мгновение ока волки исчезают, а потерявшего сознание человека в изорванном в клочья тулупе товарищи осторожно несут в ближайшую юрту. Он дышит, сердце его бьется, и вскоре, согретый огнем вечернего костра, он снова очнулся к жизни.
Горе волку, если его подстрелили и поймали! Можно понять ненависть киргизов к этим серым хищникам, которые крайне редко подставляют себя под их выстрелы. Пойманного волка не просто забивают до смерти, но и подвергают самым жестоким пыткам!
Когда в Алайской долине выпадают глубокие зимние снега, волки бродят по высокогорным плато Памира, где снег не такой глубокий, и охотятся на диких баранов с большими, круглыми, красиво изогнутыми рогами, называемых горные бараны Марко Поло (Ovis Poli) в честь их первооткрывателя, знаменитого средневекового итальянского путешественника. Волки устраивают настоящую охоту на стада этих баранов. Любой дикий баран, который по неосторожности отбивается от стада и отстает, загоняется волками на выступающий скалистый выступ, где хищники немедленно атакуют его. Если им удаётся подобраться к добыче сверху, работа у них несложная; в противном случае волки терпеливо ждут, пока ноги жертвы не затекут от усталости и баран не упадёт со скалы прямо им в пасть.
Во время моих многочисленных путешествий по Азии я встречал множество волков, и они рвали на части моих овец, мулов и лошадей. Как часто они выли у моего шатра, требуя плоти и крови! Но когда представлялась возможность, мы не проявляли жалости к ним, и немало волков пали жертвами наших пуль. Они бродят, словно злобные духи ада, почти по всей Центральной Азии и заслуживают мести за то, что убивают овец кочевников, охотятся на детенышей диких ослов и беспощадно преследуют гибких, грациозных антилоп.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Маргилан — это древний город в Ферганской долине Узбекистана, который считается главной столицей шёлкоткачества в стране. Он находится в 9–15 км от города Ферганы. Ему более 2 000 лет.
 |
| "Такие вот волки у нас в горах Памира". Совр. фото ************************************ |
Комментариев нет:
Отправить комментарий